|
Убивец
1. "Так... Сначала нужно быстро подняться с кровати, потом ..."
- подумал Рашпильников и замер в оцепенении. Слишком живо его воображение
рисовало картину будущего происшествия. Эта мысль тяготила его сознание,
он понимал, что собирается совершить... Но неразумные хищнические
инстинкты брали верх надо всем человеческим в его натуре.
Впервые эта мысль появилась у него вчера вечером, когда она
сидела на стуле возле его кровати и смотрела в глаза ему так, словно
бы хотела что-то сказать...
2. "Поймет ли он, что я хочу сказать ему? - думала она. - Пойми
ты, милый человек: если ты будешь относиться ко мне мяхше, тебе
будет гораздо лехше..."
3. Теперь у Рашпильникова нет аппендикса. Через два дня его выпишут,
и он сможет вернуться домой.
4. А она по-прежнему сидела и смотрела ему в глаза, словно хотела
сказать что-то, предупредить о чём-то, словно могла издать какой-нибудь
другой звук, кроме своего вечного "вж-ж-ж-ж-ж-ж-ж"...
5. Быть может, он так и не решился бы на свой отчаянный поступок,
но произошло событие, благодаря которому он укрепился в своем мнении.
Главврач обнимал немолодую уже медсестру возле двери Одиннадцатой
Палаты, той, где лежал Рашпильников. Вокруг главврача вилась какая-то
жирная, совершенно незнакомая, с синеватыми пятнышками зеленая муха.
Она пронзительно гудела, пытаясь сесть в центр докторской проплешины.
- Что за мерзкая муха! - проворковала медсестра.
- М-гм! - согласился доктор. - И ведь бывают же приятные, по-своему
милые мухи... А таких, с позволения сказать... Убивать надо!..
- Да! Да! Убивать! Жестоко и беспощадно! - А давай убьем? И станет
на Земле одной мерзкой мухой меньше?
- Прекрасная мысль, дорогой, - пропела медсестра. - Но не могу...
Не могу я пойти на убийство ради собственного удовольствия, лишь
ради того, чтобы мне - мне одной! - стало легче жить!..
Парочка удалилась. Незнакомая зеленая муха удалилась вместе с ними.
А знакомая чёрная по-прежнему сидела на стуле и по-прежнему смотрела
в глаза Рашпильникову, в голове которого роились несколько странные
мысли... "Бог ты мой! отчего они заговорили об убийстве? Ведь и
у меня возникали... Возникали ведь подобные мысли... Значит, не
я один желаю избавиться от этого гнусного жужжания..."
Мысли эти доставляли Рашпильникову тяжелейшие душевные мучения.
Непроглядный мрак навалился на его сознание и губительным образом
повлиял на ход его мысли...
6. В этот день больные из Одиннадцатой Палаты стали свидетелями
странной сцены. Было около шести часов вечера, когда Ипохондрий
Рашпильников удивительно резко вскочил с постели и, схвативши сложенную
газету, принялся колотить ею по стулу.
То была проба.
- Вот тебе! Получай! - кричал Рашпильников. - Вот тебе! После двадцать
шестого удара Рашпильников отбросил газету прочь, вспрыгнул на кровать
и затаился, прикрывшись простынёю, подушкой и одеялом.
...А тёмноглазая подруга, из-под потолка глядя на его телодвижения,
с сомнением жужжала:
- Эх, человек! нехорошее ты дело затеял. Ты одно пойми: не будет
тебе от этого лехше!.. не будет.
7. - А к Вам письмо, Ипохондрий Капитонович! - весело объявил врач,
входя в палату. - Как мы себя чувствуем сегодня?
- Да он уж пятый час из-под простыни не вылазит, - сказал кто-то.
"Как же это - пятый час? - поразился Рашпильников. - Быть не может!
Надо бы вылезти, а то, не дай бог, заподозрят бог весть в чём..."
- Да живы ли вы, Ипохондрий Капитонович? - спросил врач насторожённо.
Рашпильников опасливо показал один глаз из-за края подушки.
- О-о-о-о-о! - Радостно протянул врач. - Чевой-то моргает. Жив,
видать... И как частенько моргает! Ого-го! Ну-кась!.. И пульс...
Где у вас пульс, батенька? Ах, вот он!.. И частенький-то какой!!
Частенький пульсик-то! нехорошо-с... О-ох, батенька, чует моё сердце,
что-то с вами неладно... Или что недоброе вы замыслили.
- Полноте, Август Альбертович... Просто не выспался человек, - сказал
проходивший мимо главврач. И, обращаясь к Рашпильникову, добавил:
- Спиридон Ильич Кацналинбоген, к вашим услугам.
Но Рашпильников уже не слышал никого и ничего, он читал письмо.
Читал, упиваясь каждой строчкою, написанной нежной тётушкиной рукой.
Здравствуй,
Хоня!
Пишу я тебе письмо отсюдова, снизу, из холла больницы. Меня к тебе
не пускают, говорят, что прихожу в неприёмное время. А приёмное
время у них с полвосьмого до девяти вечера... А я в это время смотрю
"Просто Марию" и "Санту-Барбару", сам понимаешь, Хонечка, пропустить
не могу...
Слушай, Хонечка, что у них там происходит. Мария, значит, вышла
замуж за... за этого, который... тот, который её всему первый научил...
А Хосе Игнатий после этого вовсе умом тронулся: он евоную дочку...
Ну, потом расскажу... А Си-Си хочет посадить Джину, а Иден не хочет.
А волосатый Перл-то этот, Баскерфильд Третий, в убийстве этой распутной
Мадлены Эля-в-Квадрате подозревает. А знаешь, кто такой Эль-в-Квадрате?
Лаймон Лобкридж! Я сама первая догадалась. Я уж кричала ему в экран,
кричала: "Лаймон! Лаймон!", а он не слышит, как будто глухой...
Как твоё здоровье, Хоня? Когда выйдешь? Здесь у вас внизу такие
мухи здоровенные летают - я как увидала, так чуть с ума не съехала:
в больнице - и вдруг мухи. Потому, Хоня, шлю я тебе вместе с письмом
нашу мухобойку, которой ты (помнишь?) пыль их дедушки выбивал.
Твоя до конца света
Анестезия Рашпильникова
Пока Рашпильников читал это письмо, на его лице была улыбка, а в
сердце - тепло и искренняя благодарность нежной тётушке. Но к концу
письма, к последним строкам его, что-то произошло с Рашпильниковым,
его словно подменили: глаза его бегали, а лист бумаги дрожал так,
что строки непослушно уворачивались от напуганных болезненных глаз.
Кроватные пружины протяжно скрипели, словно стонали, предчувствуя
непоправимое.
Рашпильников приподнялся на кровати, аккуратно проделал дыру в наволочке
и тихонько, чтобы никто не заметил, упрятал туда мухобойку.
8. Проснувшись на другое утро Рашпильников пристально оглядел наволочку:
не заметна ли мухобойка со стороны? Нет, всё надежно скрыто от посторонних
глаз.
Соседей по палате не было - куда-то вышли... Рашпильников в ужасе
покосился на стул. Она была там.
Ипохондрий Капитонович запустил руку в дыру наволочки и нащупал
там рукоять мухобойки...
Чёрная тварюга, подрагивая крылышками, по-прежнему смотрела на Рашпильникова
своими маленькими грустными глазами. Он не в силах был более выдерживать
этот взгляд, полный томленья... Ипохондрий выхватил мухобойку, вскочил
с постели и с размаху ударил ею по стулу! Один раз! Другой!! Третий!!!
В коридоре послышались поспешные шаги. Сомнений нет, идут сюда,
в эту палату... Что делать?! Кто-то вошел в палату. Шаг вперёд,
поворот влево, ещё шаг вперёд. Человек стоял возле кровати Рашпильникова,
должно быть, разглядывая её. Потом человек... нагнулся и Рашпильников
увидел его лицо. То был Спиридон Ильич.
- Приветствую Вас, Ипохондрий Капитонович! - весело произнес он.
- Что вы там поделываете?
- Почему вас это интересует? Уж не подозреваете ли вы меня в чем-нибудь?
- Боже упаси, Ипохондрий Капитонович! Я лишь хотел сообщить, что
нынче вечером мы вас выписываем - хватит вам пыль по углам нюхать
да мух считать.
Главврач удалился, а Рашпильников, пораженный последними его словами,
долго еще сидел в углу, изо всех сил сжимая в руках проклятую мухобойку.
9. Уже покидая больницу, Рашпильников стал невольным свидетелем
одного разговора. Главврач выговаривал пожилой уборщице:
- Итак, тётя Паша! Почему в Одиннадцатой Палате на одном из стульев
я нашел раздавленную муху?
- Ой, виноватая я, недоглядела, старая!..
- Кто её раздавил? Откуда взялась дохлая муха?
- Ой, да я, дура старая, её, верно, и убила... Летала она, гундела,
а я её шваброй... - тётя Паша расплакалась. - Пожалейте меня, Христа
ради! Внуки дома голодные!
- Эх ты! Да будь моя воля, я бы вас связал, да в морг на двое суток!..
"Это же не её, это меня следует связать!" - думал Рашпильников,
но ноги несли его на улицу, подальше от проклятой больницы.
ЭПИЛОГ
Через час Рашпильников вышел из метро Н-ский Проспект и направился
к площади В-ния.
Там он бросился в ноги первому встреченному милиционеру и, бия головою
о грязный асфальт, принялся выкрикивать нечто нечленораздельное;
разобрать можно было лишь "Вяжите меня, я убил! Вяжите! Вяжите!"
Вскоре его связали. Приехали люди на специальной машине, надели
на Рашпильникова тесный балахон с длинными тесными рукавами, которые
намертво скрепили за спиной.
В лечебнице его подселили к какой-то старушке, которая была записана
под именем Минкс Локридж. Если бы Рашпильников смог хотя бы на минуту
прийти в себя, он узнал бы в этой женщине свою любимую тётушку Анестезию
Пантелеймоновну Рашпильникову.
23.07.97
|
|
